therese_phil (therese_phil) wrote,
therese_phil
therese_phil

Categories:

к теме самоизоляции (по лермонтовским местам - 10)

ФБ 06.04.2020·


Из старенького (многа букафф)*


Бокаччо, Вильсона и Пушкина в связи с карантином разве что ленивый не поминал. А вот Лермонтов вроде бы не попадался.

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь — и поймешь,
Зачем в руке его булатной нож:
И горе для тебя! — твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет всё ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.

«Предсказание» – одно из самых знаменитых стихотворений Лермонтова – написано в 1830-м году (предположительно летом), опубликовано в начале 1860-х. С тех пор писали про него очень многие. Оставляя в стороне бесчисленные историософские спекуляции, суммирую лишь более или менее справедливые комментаторские соображения:

(а) политическим фоном стихотворения были, с одной стороны, революционные события в Польше и Франции, а с другой – холерные бунты в России;

(б) в историческом плане стихотворение отсылает к событиям пугачевской эпохи (ср. идеологические переклички с незавершенным романом «Вадим»);

(в) биографическим импульсом к написанию стихотворения, возможно, послужило убийство бунтовщиками севастопольского военного губернатора Николая Столыпина, родного брата лермонтовской бабушки – Елизаветы Алексеевны Арсеньевой. Столыпина, напомню, убили в начале июня 1830 года, во время так называемого чумного, а на самом деле холерного бунта в Севастополе.

Эти соображения, при всей их расплывчатости и неточности (напр., польское восстание началось лишь в конце ноября), тем не менее, создают иллюзию очевидности авторского мессиджа. Иллюзию, надо сказать, настолько сильную, что искать литературные источники стихотворения, похоже, никто даже и не пробовал. Ну, разумеется, кроме указаний на то, что заключительные слова стихотворения («с возвышенным челом»), которые несколько раз варьируются у самого Лермонтова, подчас составляя рифму к более узнаваемой формуле – «с руками, сжатыми крестом». След 7-й главы «Евгения Онегина», вышедшей из печати ранней весной 30-го года, конечно же легко узнаваем.

Как знает любой филолог, ключиком к выявлению источников и подтекстов нередко становятся неправильности текста, его «темные места». В этом смысле стоит обратить внимание на третью строку вот этого фрагмента:

Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;

Здесь ясно чувствуется какая-то грамматическая неправильность: глагол «вызывать» – переходный, у него должно быть прямое дополнение – вызывать кого / что? Этот актант должен быть заполнен обязательно. Здесь же прямое дополнение опущено, а присутствуют лишь дополнения косвенные, факультативные (вызывать чем? – платком; вызывать откуда? – из хижин).

Но и вообще, что это значит? Чума, видимо, возникшая от обилия трупов, бродит по земле и кого-то вызывает платком. Кого? Куда? Зачем? Ничего не понятно.

Такое соединение аграмматизма и семантической невнятицы – подозрительно даже у такого неудержимого и не слишком умелого стихоплета, каким был юноша-Лермонтов. Для комментатора это звоночек – здесь что-то спрятано, надо копать!

Собственно, копать долго не пришлось.

Современные этнографические данные указывают, что эпидемия, моровое поветрие, зараза, в частности, и чума, в народных поверьях всего славянского ареала может принимать антропоморфный облик. Как правило, это существо женского пола, зрелая женщина, старуха или девушка, она обыкновенного роста или великанша, телесная или призрачная. Она может идти пешком, лететь, скакать на коне или ехать в колеснице, при этом совершая смертоносные или болезнетворные действия с помощью различных предметов. Ср.:

«Чума морит спящих (рус., болг.), «навевает» болезнь по ветру (рус.), машет платком, насылая смерть (укр.). По поверьям украинцев, Ч. подходит к дому и спрашивает: “Чи ꞓ чума в домi?” Если ей отвечают, что нет, она тут же начинает морить людей. В южнославянских быличках Ч. ночью обходит дома и наказывает болезнью те, в которых нечисто, оставлена грязная посуда и т.п. Ч. убивает людей, пуская в них стрелы (рус., болг., в-серб.); тыкая пальцем (хорв.); поражая взглядом (макед., Гевгелия); ударом косы (болг., даматин.); серпа (Скопска Котлина); обливая водой (серб., Горня Пчиня); плюя в посуду (серб., Пожега)», etc. (Белова О.В. Чума // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. Т. 5. М., 2012. С. 564)

Итак, женоподобная Чума с платком, которым она распространяет заразу, – не выдумка юного поэта. Но можно ли поверить, что московский школьник Лермонтов настолько хорошо знал народные поверья разных славянских регионов, что свободно использовал их элементы в своих стихах? Может быть более вероятно, что эти предания стали известны ему через какое-нб литературное посредство? К сожалению, цитированный выше высокоученый компендиум учитывает полевые материалы и ученые сочинения, но не литературные произведения. Давайте, обратимся к книге, по времени более близкой к Лермонтову, а именно к знаменитому труду А.Н.Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу». И тут мы находим, наконец, нужное нам указание (1869, т. 3, с. 109-110):

«В Литве чуму и вообще всякую повальную болезнь называют Моровой девою; показываясь в деревне, она обходит дома, просовывает руку в окно или дверь и махает красным платком, навевая на хозяев и домочадцев смертельную заразу. При ее появлении жители запираются в своих избах, не открывают ни окон, ни дверей, и только совершенный недостаток припасов и голод заставляет их нарушать эту предосторожность. <…> Рассказывают еще, будто Моровая дева, одетая в белое платье, объезжает города и села на высокой колеснице; останавливаясь перед домом, она махает платком и спрашивает: «что делаете?» Если ей отвечают: «Бога хвалим!» — то она не касается никого из живущих и едет далее, произнося угрюмым голосом: «хвалите Его присно и во веки веков!» А если на вопрос Моровой девы скажут: «спим!» — то она изрекает смертный приговор: «спите же вечным сном!». В этих суеверных сказаниях поселян Мицкевич угадал свежие, никогда не стареющие поэтические краски и с талантом истинного художника воспользовался ими в следующих стихах…».

Далее следует цитата, которую я здесь намеренно расширяю:

Kiedy zaraza Litwę ma uderzyć,
Jej przyjście wieszcza odgadnie źrenica;
Bo jeśli słuszna wajdelotom wierzyć,
Nieraz na pustych cmętarzach i błoniach
Staje widomie morowa dziewica,
W bieliźnie, z wiankiem ognistym na skroniach,
Czołem przenosi białowieskie drzewa,
A w ręku chustką skrwawioną powiewa.
<…>
Dziewica stąpa kroki złowieszczemi
Na sioła, zamki i bogate miasta;
A ile razy krwawą chustką skinie,
Tyle pałaców zmienia się w pustynie,
Gdzie nogą stąpi, świeży grób wyrasta.
(Mickiewicz 1828: 39)

Легко устанавливается, что перед нами начальные строфы вставной «Песни вайделоты» (вещего певца) из поэмы «Конрад Валленрод», вышедшей в Петербурге в 1828 году. Надо сказать, что эта поэма пользовалась в России огромной популярностью, о чем много писали, так как отрывок из вступления к поэме переводил Пушкин, и потому я не буду на этом останавливаться (заимствования из «Валленрода в разных поэмах Лермонтова также не раз отмечались). Пожалуй, следует лишь напомнить, что «Песнь вайделоты» только за 1828-30 год была переведена пять раз: один раз она появилась в составе полного прозаического перевода, два раза – почти полностью – в стихотворных переводах Любича-Романовича (1829) и Шишкова-младшего (1830), и еще два раза – в относительно небольших стихотворных отрывках, принадлежащих перу Щастного и Жуковского (оба – 1829). Интересующие нас строки присутствуют во всех переводах, кроме Жуковского, которому приглянулся фрагмент не из начала, а из середины песни. Однако для перевода польского текста лучше пользоваться тем же источником, по которому, вероятно, знакомился с поэмой и сам Лермонтов – это прозаический (и более близкий) перевод С.П.Шевырева, по свежим следам напечатанный в «Московском вестнике»:

«Когда чума грозит Литве, ее приход угадывает вещее око; ибо, коль верить Вайделотам, не раз на пустых кладбищах и полянах видна бывает дева язвы, в белой одежде, с огнистым венком на главе; челом превышает она Беловежские деревья, в руке машет кровавым платом. <…> Дева ступает шагами зловещими на села, на замки, на грады богатые; сколько раз ни махнет кровавым платом, столько палат обратит в пустыни; где ни ступит ногою, там свежий гроб вырастает» (МВ. 1828. Ч. VIII. № 8. С. 386—387).

Нетрудно заметить, что эти стихи, в целом соответствуя комментируемым строкам Лермонтова, не объясняют, кого же и почему «вызывает» дева-чума в «Предсказании». На это вопрос отвечает примечание самого Мицкевича к данному месту поэмы:

«Простой народ в Литве представляет себе чуму к виде девы, появление которой, списанное здесь с народного предания, предшествует ужасной язве. Приведу здесь хотя содержание слышанной некогда мною в Литве баллады: “В деревне явилась дева язвы и, по своему обычаю, всовывая руки через двери и окна и махая красным платком, рассевала смерть в домах. Жители старательно запирались, но вскоре голод и другие нужды заставили отказаться от сих мер предосторожности, и, следственно, все ожидали смерти…”» (Там же. С. 464-465; прим. 11).**

То есть Моровая дева не только навевает платком заразу, но голодом вынуждает жителей выходить из запертых хижин (мотив голода появляется рядом и в «Предсказании»).

Кроме машущей платком девы-чумы (страшней которой – только тевтонское нашествие, превратившее страну в могилу: «Cała kraina w mogiłę zapadła»), в лермонтовском стихотворении есть и еще одна перекличка с «Песнью вайделоты». И «Предсказание», и «Песнь вайделоты», полные эсхатологического пафоса, кончаются предвидением скорого появления «мощного человека», «великого мужа»: у Мицкевич – спасителя, у Лермонтова – губителя. Ср.:

В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь — и поймешь,
Зачем в руке его булатной нож:
И горе для тебя! — твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет всё ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.

Lecz po co zbiegłe wywoływać wieki?
I swoich czas
уw śpiewak nie obwini,
Bo jest mąż wielki, żywy, niedaleki,
O nim zaśpiewam, uczcie się, Litwini!

(Mickiewicz 1828: 43)

Пер. Шевырева: «Но почто вызывать века минувшие? Певец не обвиняет своих времен: и у нас есть муж великий, живой, близкий; о нем запою, — научайтесь, Литовцы! (МВ. 1828. Ч. VIII. № 8. С. 390).

Однако, если литовский певец намекает на Конрада Валленрода, то характеристики «мощного человека» у Лермонтова сближают его с Наполеоном: «Сей острый взгляд с возвышенным челом» («Наполеон», 1830), чьи черты он постоянно примеряет на себя самого.

* * *

P.S. Мотив девы-чумы, «самоизоляции» жителей и карантинных запасов, естественно, вызывает в памяти песню Вальсингама:

Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой....
Что делать нам? и чем помочь?

Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

Сопоставление этих стихов с «Конрадом Валленродом», впрочем, было сделано уже давно (Асеев Н. Переводы из Адама Мицкевича. Заметки переводчика // Новый мир. 1946. № 1-2. С. 150-153).

__________________________
* На эту тему я некогда делал доклад в Пушдоме (2014), краткие выжимки были включены потом в комментарий к 1-му тому юбилейного лермонтовского собр. соч., но ни статьи, ни даже заметки написать до сих пор так и не удосужился.


** Это предание заметил позднее зоолог и фольклорист М.А.Максимович в своих лекциях о "Слове о полку Игореве" (1835): "Эта дева-обида напоминает нам Литовскую Деву-Чуму, которая огневым платом навевает смерть заразы на землю. Замечательно, что зараза и у Русских представляется в виде женщины» (ЖМНП, 1836. № 7. С. 464). За указание благодарю Илью Виницкого.

Tags: филология и вокруг
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 19 comments