therese_phil (therese_phil) wrote,
therese_phil
therese_phil

Categories:

Обыкновенная история — 1 (по лермонтовским местам 4)

[Пусть будет здесь, а то сборник когда еще выйдет.
Версия до корректуры, так что могут быть мелкие ляпы.
Продолжение следует
]


Посвящается В. А. Мильчиной

Да, водевиль есть вещь,
А прочее все гиль.

Репетилов.

Долг комментатора — вникать и сомневаться. Но читая и пытаясь комментировать раннюю, ученическую лирику Лермонтова, хочется только одного — перейти к поздней (пусть и называть ее так довольно нелепо). Парад пиитических клише, открытый читательскому взору, отнюдь не скрашивается знанием, что этот вот набор банальностей посвящен Н. Ф. И., этот — В. А. Л., а этот — либо той, либо другой, либо — ведомой или неведомой третьей. Когда же поэт изредка переходит на французский, то градус тривиальности зашкаливает, хотя стихи при этом, безусловно, выигрывают в гладкости.

                  Non, si j’en crois mon espérance,

                  J’attends un meilleur avenir.

                  Je serai malgré la distance

                  Près de vous par le souvenir.

                  Errant sur un autre rivage,

                  De loin je vous suivrai,

                  Et sur vous si grondait l’orage,

                  Rappelez-moi, je reviendrai[1].

Впервые эта небольшая пьеска была опубликована более 130 лет назад (РС. 1882. № 8. С. 391) по автографу из архива А. М. Верещагиной-Хюгель, копию с которого прислал П. А. Висковатову служащий русской миссии в Штутгарте бар. Вульф[2]. По осторожно высказанному мнению публикатора, Лермонтов написал стихи в 1830—1832 гг. и адресовал их В. А. Лопухиной. Правда, через несколько лет, помещая текст в собрании сочинений, тот же Висковатов переадресовал их Верещагиной и сузил датировку до 1832 г., не озаботившись при этом предъявить хоть какие-нибудь обоснования своих утверждений[3]. Следуя Висковатову, стихотворение включали в основной корпус лирики редакторы всех мало-мальски научных собраний сочинений Лермонтова; разумеется, попали они и в «большой академический» шеститомник (1954—1957), и в «малые академические» четырехтомники (1961—1962, 1979—1981), и в двухтомник «Библиотеки поэта» (1989), и, уж конечно, в обширнейший, но весьма слабо подготовленный десятитомник издательства «Воскресенье» (2000—2002). Комментаторы этих собраний не выходили за рамки сведений, сообщенных Висковатовым — от издания к изданию в примечаниях к стихотворению варьировались все те же посвящения и датировки. Предуказанным путем пошли и авторы Лермонтовской энциклопедии — добросовестно воспроизвели все тот же набор информации[4].

Повторить в сто первый раз давно известное — вполне почтенный комментаторский прием. И только легкая неловкость, возникающая у человека, вынужденного твердить осточертевшие зады, заставила меня присмотреться к тексту чуть внимательней. Так, фразеология, образность, ритмика — ну, совсем не к чему прицепиться. Рифмы? Espérance ~ distance, avenir ~ souvenirэтой ивы листы в восемнадцатом веке увяли. Лишь последняя строчка своей формульностью вызывала смутное подозренье: а не цитата ли?

Незаслуженное преимущество, которым обладает филолог начала XXI века в отличие от своих предшественников, — это куда более мощные инструменты поиска, не заменяющие профессиональных эвристических навыков, но сильно облегчающие собственно поисковый труд. Проверить в интернете тот или иной факт, перекличку, цитату — автоматическое, почти инстинктивное действие современного комментатора. Это, прежде всего, избавляет его от множества обязанностей: слава богу, можно больше не писать про то, что «удод — такая птица», что слово армяк — это название устаревшей крестьянской одежды, что данное латинское выражение переводится так-то и так-то, — читатель может сам, и очень быстро найти любую тривиальную информацию. Зато с нетривиальной комментатор должен работать куда серьезней, забираясь значительно глубже, чем это было принято в прошлом веке, но при этом и отметая огромные пласты интересного попутного материала, который, к сожалению, не релевантен для комментируемого текста.

Итак, думая, не цитата ли «Rappelez-moi, je reviendrai», я и залез в Google Books. Хотелось бы тут представить себя Андрониковым, который отправляется в Париж или в Нижний Тагил, находит там новый автограф Лермонтова, а затем живописует свой вояж в драматических подробностях. Но, увы, интернет-путешествия разочаровывающе кратки — раз, и приехали. И первая же моя попытка привела к ошеломительному, но анти-андрониковскому результату: искомое стихотворение действительно нашлось в Париже, но написал его… не Лермонтов.

Grand Dieu! Quelle surprise! — воскликнул бы устами своего героя истинный автор «лермонтовского» восьмистишия. Вернее, оба автора — Эжен Скриб и Фредерик де Курси[5]. Ибо именно они написали текст к водевилю «Simple histoire» (1826), где и нашлись уже известные нам куплеты[6]. В предпоследней сцене этот романс поет главный герой, благородный лорд Эльмвуд, который прощается со своей тайно любимой воспитанницей мисс Мильнер, великодушно уступая ее руку и любовь легкомысленному лорду Фредерику (но в последнем явлении Эльмвуд счастливо воссоединяется с возлюбленной, так как добрый доктор Сэнфорд раскрывает тайну благодарного девичьего сердца). От текста, печатаемого среди сочинений Лермонтова, куплеты Эльмвуда отличаются одним лишним словом в шестом стихе (De loin encor je vous suivrai), которое существенно не меняет общего смысла строки, но восполняет усеченный (при переписке?) шестисложный стих до правильного восьмисложника.

Собственно говоря, здесь мою заметку можно бы и завершить: идентичность текстов делает вопрос об авторстве Лермонтова окончательно и навсегда закрытым; как факт лермонтовского творчества обсуждаемые французские стихи рассматриваться более не могут (при этом автограф остается автографом, хотя и он теперь неизбежно потеряет в цене). Однако не разъяснены пока некоторые третьестепенные биографические подробности: каким образом до Лермонтова дошли стихи Скриба и де Курси, зачем он их переписывал и передавал своей кузине?

Но прежде, чем искать ответы на эти вопросы, — несколько слов в утешение. Водевиль веселых французских драмоделов тоже был далеко не оригинальным. Уже первые рецензенты[7] усмотрели в пьесе не только сюжет и героев одного старого английского романа[8], но и план еще более старой, но не забытой французской комедии[9]. И мелодии всех песен, хоров, романсов, конечно же, были чужими. Заимствованной была, естественно, и музыка к прощальным куплетам Эльмвуда: ремарка перед текстом гласила, что петь его надобно на голос песни Амедея Боплана (Amédée de Beauplan, 1790—1853) «Rappelez-moi, je reviendrai». Среди десятков песенок и романсов, сочиненных Бопланом, ничего подобного найти, однако, не удалось. Зато в процессе поисков обнаружились строчки бордоского литератора Франсуа де Жуанетта, которые Скриб и де Курси явно использовали для окончания романса Эльмвуда:

                  Voguez sur l'océan du monde,

                  De l'œil encor je vous suivrai;

                  Et sur vous si l'orage gronde,

                  Appelez-moi, je reviendrai[10].

Пусть герои обещают вернуться к своим возлюбленным, а мы, пожалуй, вернемся к вопросам лермонтоведения. Итак, откуда русский поэт знал стишки из французского водевиля? На этот вопрос хорошо ответил один французский путешественник: «Куплеты г. Скриба переносятся как бы эхом до эха, от парижских бульваров до подошв Скандинавских Альп. Переведенные, переделанные, измененные согласно с духом каждого народа, они скачут рикошетами, забавляют Германию, Данию, Швецию, Россию, когда в Париже публика, да может быть и сам автор давно уже их забыли. Путешествуя по следам какого-нибудь водевиля, можно бы объехать всю Европу и года полтора после отъезда прибыть вместе с ним в Константинополь»[11]. Переводчик опустил тут небезлюбопытную деталь: вместо парижских бульваров в оригинале значится вполне конкретный Boulevard de Bonne-Nouvelle, где в доме 38 помещался тот самый Théâtre de Madame (он же Théâtre du Gymnase), на подмостках которого в первый раз был поставлен наш водевиль (26 мая 1826)[12]. «Театр этот находился под покровительством герцогини Беррийской, которая охотно ездила в “свой” театр и постепенно ввела его в моду среди великосветской публики. <…> Ведущим драматургом театра был плодовитый и популярный Эжен Скриб <…>. Комедии, представляемые на сцене «Гимназии», пользовались огромным успехом»[13]. Отсюда и начинались те рикошеты, о которых писал сын знаменитого физика, отсюда по Европе и шло эхо скрибовских куплетов.



[1] Нет, веря в этом моей надежде, я жду лучшего будущего. Преодолев расстояние, я буду около вас силой воспоминания. Блуждая на другом берегу, я издали буду следовать за вами; и если над вами разразится гроза, позовите меня, — и я вернусь (Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1954. Т. I. C. 221).

[2] Копия впоследствии была передана в Николаевский Лермонтовский музей, а затем, вместе со всей коллекцией музея – в Пушкинский дом, где и хранится до сих пор (РО ИРЛИ. Ф. 524. Оп. 2. № 64. Л. 1). Список Вульфа является единственным достоверным источником текста для публикаций стихотворения, так как автограф, с которого он был сделан, долгое время оставался в семье фон Кенигов, немецких родственников Верещагиной, в 1951 г. продан на аукционе в Мюнхене, потом еще несколько раз перепродавался и в конце концов исчез из поля зрения лермонтоведов (подробнее см.: Андроников И. Л. Рукописи из Фельдафинга // Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 26. М., 1963. С. 5—33).

[3] Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. / Под ред. П. А. Висковатова. М., 1889. Т. 1. С. 235—236.

[4] Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 643. Не делалось и попыток интерпретировать текст вне комментаторского поля. Единственное заметное исключение — размышления поэта Виссариона Саянова (Саянов В. Огонь и сила. Из записной книжки // Звезда. 1941. № 7—8. С. 171—173) о том, что французская пьеса может быть вариацией одной из строф другого стихотворения Лермонтова — «К*» («Прости! — мы не встретимся боле…», 1832). Сближение это, однако, кажется довольно искусственным: ни формального, ни содержательного сходства между этими текстами мне обнаружить не удалось. Возможно, не хватило огня и силы.

[5] Представлять здесь такую знаменитость, как Augustin Eugène Scribe (1791—1861), — излишне. Его партнер, Frédéric Charlot de Courcy (1796—1862), — поэт, автор песен, драматург, почтовый чиновник; известен, как автор и соавтор более двадцати комедий и водевилей, большинство из которых было поставлено в Théâtre de la Porte-Saint-Martin и Théâtre du Gymnase. Предположительно, куплеты для водевиля «Simple histoire» писал именно де Курси, но доказать это вряд ли возможно.

[6] Simple histoire, comédie-vaudeville en un acte, par MM. Scribe et de Courcy. P., 1826. P. 49.

[7] Almanach des spectacles pour 1817. P., 1827. P. 149.

[8] Inchbald E. A Simple Story. Vol. I—IV. London, 1791. Elizabeth Inchbald, урожд. Simpson (1753—1821) — актриса, драматург, прозаик; роман при ее жизни переиздавался несколько раз, в 1796 впервые переведен на французский язык.

[9] Имелась в виду одноактная комедия Фагана (Barthélemy-Christophe Fagan, 1702—1755) «La Pupille» («Воспитанница»), впервые сыгранная в 1734 г. на сцене парижского Théâtre-Français и с тех пор неоднократно ставившаяся и переиздававшаяся.

[10] Jouannet [Fr.-V. de]. Stances à une Сoquette // La Ruche d’Aquitaine. Journal dé littérature et de sciences. 15 Juillet 1817. P. 42. François Benit Vatar de Jouannet (1765—1845) — автор трудов по статистике Жиронды и специалист по местным древностям, в свободное время занимался литературой. Вызывающе формульная строчка «Appelez-moi, je reviendrai» и в дальнейшем провоцировала литераторов на заимствования. Так, в 1832 г. композитор Auguste Panseron (1796—1859) и поэт Émile Barateau (1792—1870) напечатали романс, где эта строка была и названием и рефреном.

[11] Ампер [Ж.-Ж]. Очерки Севера. СПб., 1835. С. 87. Впервые «Esquisses du Nord» Жан-Жака Ампера (18001864) печатались в журнале «Revue de Paris» за 1831—1832 гг.; оригинал процитированного пассажа – 1832. T. 36. P. 230.

[12] Другая новация переводчика введение в текст Константинополя вместо Стокгольма. Замена, как представляется, имеет идеологическую природу. У Ампера шведская столица стоит в позиции «края Европы», что имплицитно оставляет Россию вне границ цивилизованного мира. Естественно, русский переводчик стремится отодвинуть эту границу дальше на восток, в результате на краю Европы оказывается Константинополь, а Россия тем самым включена в европейскую ойкумену (это, кстати, и больше согласуется с предыдущей фразой, где Россия, хотя и последней, упоминается в ряду европейских стран).

[13] Мильчина В. Париж в 1814—1848 годах: Повседневная жизнь. М., 2013. C. 708. В русских журналах 1820—1830-х гг. тоже не раз обсуждались достоинства этого театра и роль Скриба в его процветании; см., например: Сын отечества. 1826. Ч. 108. № 14. С. 272; Телескоп. 1833. Ч. XIII. № 3. С. 359.

Продолжение следует

Tags: филология и вокруг
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 21 comments